Home | Stories in Russian | Stories in English | Russian Poetry in English | Dr. Seuss Untitled Document

 

 

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

 

Когда-нибудь пережив
Каждую из своих
(Виданных ли?)
Любовий....
я обязательно опишу его и начну примерно так... когда я вошла в здание аэропорта, щурясь от света, новых запахов, неожиданных форм, мой взгляд остановился на удивительной формуле, огромными буквами выведенной на всех стенах:

NY

И мне безумно захотелось любить этот город, хотя мы ни разу не встречались раньше; захотелось любить...
Плохо бывает по-разному. Так плохо бывает только в Нью-Йорке. Когда ты достигаешь самого дна одиночества, забытый всеми, ненужный никому. Бесконечные уродливые постройки Бруклина, ледяной ветер на станциях метро; черный человек, перешедший улицу с огромным магнитофоном на плече, включенным на полную катушку... тем самым магнитофоном, который пару недель назад был украден из твоей квартирывместе с куском колбасы; а может этот – не твой, а из квартиры соседнего дома... какая разница?

В набитом поезде сегодня утром
Была неслыханная суета.
Бездомное солнце, усталое, гнутое,
Окно взломило и... бросилось вниз, с моста...

А в той другой жизни, к которой нет возврата, писалось наоборот:
Когда царь-солнце тонет в чаше
Невы, обвенчанной мостом,
Мой город – как горящий храм –
Нет этого пожара краше.

А теперь без гражданства – если вдуматься, то смысла не поймешь.
Через дорогу, в здании, пропахшем клопомором, подают ежеквартальную порцию усмирения плоти – трехчасовое ожидание в офисе социальной поддержки – с последующим путаным обьяснением принесенной сюда ветром (при таких габаритах, как минимум торнадо) черной тете, почему люди разводятся... т.е. как это, не созданы друг для друга? Он же тебя не бил. Ну не бил, можно я пойду? Сидите, мы вас вызовим. А как будет по-английски «не сошлись характерами», да черт с ними, с характерами, как сказать, что поверх всей неразберихи, набрасывается любовь, а жить не на что и надо платить за университет, пожалуйста, тетенька, оставьте все, как есть, и меня оставьте в покое... но как это сказать, когда вокруг толпы орущих негров с выводками орущих же негров... и им тоже не на что жить и они не разводятся, потому что не женятся, и уж тем более не учатся в университете. В самом дорогом.

И вскрыты вены рек, и музыка грохочет,
И воздух вытолкнут многоэтажьем стен,
А в переулках надписи пророчат –
Ты не один, ты - наважденья тень.

Завтра будет другая жизнь. Если бы был способ безболезненного ухода, я бы давно ушла, но мой ребенок останется один, и никакая боль не дает мне на это права. Когда-нибудь мы все вместе над всем этим посмеемся, вот так прохаживаясь от университета к триумфальной арке на Пятой. Если сильно зажмуриться, то можно некоторое время ничего не чувствовать... а когда-нибудь потом настанет другая жизнь.

Итальянский кофе там, где
Ветер волосы растреплет.
Итальянский кофе «Dante»
Свежий холодок рассвета.

Кафэ «Данте», оно практически не выделяется среди маленьких кабачков на подступах к университету. Здесь самый вкусный в мире тирамису. Здесь хорошо сидеть одной в перерыве между лекциями. Или поздно ночью. На скопленные гроши, заработанные на продаже овощей и фруктов (быстрый способ выучить, как они все называются) и сыров и колбас (оказывается, их много сортов, есть «докторская», но нет «отдельной»).  Здесь, в районе Village все люди друг другу рады. Возможно, от концентрации однополой любви на квадратный корень. В кафе неподалеку все время крутят Чаплина на задней стенке. Когда-нибудь, через много лет там будет самое первое свидание в моей жизни. Но это надо еще заслужить. На улице машины сигналят. Все. Даже не поворачиваюсь.
«Лезвие бритвы» Моэма – долгий путь к себе, момент истины, это когда осознаешь, что нет правильных ответов, нет ответов вообще. Есть правильные вопросы. Понять – значит задать правильный вопрос. И тогда все становится на свои места. И ты свободен. И можно нормально жить. Чтобы постичь это знание, нужно одному восходить на Тибет, можно одному прожить затерянным где-то в Нью Йорке. Родители – в Питере. Уже несколько лет так.

Папа, я звоню тебе ночами
После всех упавших звезд...

Звонок в Россию стоит $2 за минуту. Можно говорить о чем угодно. О чем можно говорить? О жаре, им там такая жара и не снилась...

Ты бредишь Кимерийским летом,
А тут такая стоит жара.
От дома – до университета,
От вечера – до утра

Но осенью легче. Нью Йорк – это осень. Осень долгая, долгая, щадящее тепло, дождь мелкий по- питерски. Когда поезда долго нет, можно любоваться листьями. Можно после уроков дойти до Трибеки. Да бог с ней, с Трибекой; в Сохо, кажется, на Принц стрит стоит обалденная статуя  Шемякина, символизирующая его женский идеал:  о десяти грудях и задов, но зато без головы и других неважных конечностей. Она стоит прямо задницей на тротуаре спиной к зеркальной витрине, щедро отражаясь всемя десятью. В моей студии на седьмом этаже, он же последний (а почему, собственно, первый и последний не предлагать?) пять окон во всю стену. Взгляд скользит по крышам и натыкается на Verrazano – один из самых подвесных мостов в мире. Жизнь после университета начинает напоминать взрослую. Читаешь «Степного волка», чтоб не обалдеть от неожиданно наступившей легкости бытия. Ну нет, не на немецком, конечно, но на английском. Надо постепенно готовиться к переходу от беспросветности к просвету. Гессе очень для этого подходит.
Первая кредитная карта. Первый чек. Пустой, но все же счет в банке. Приезд родителей. Вид на мост Веразанно.
В Ривесайд парке, в том месте, которое называется Ротонда, начинается празднование 100-летнего дня рождения Чарли Паркера. Концерты по всем основным паркам Нью Йорка. Играют те, которые играли с ним. Играют бесплатно. Люди стекаются со всех сторон, дети в колясках. Люди НЙ не раздают своих улыбок направо-налево, они честнее. Они выражают свои чувства по мере поступления. Спектр из чувств, возможно, самый широкий в стране. А, значит, ближе всего к нам. Здесь живут настоящие люди из настоящих культур. Все понимают чужие акценты.  Все вместе примерно одинакого не любят черных (включая самих черных). Если тебе нужна помощь – тебе ее предложат. Черная женщина с тонкими чертами лица – островитянка, должно быть, значит, думает, как мы. Она уступит место в метро, когда становится очевидно, что стоя спать не удобно.
Теперь, когда НЙ немного привык к тебе, он покажет себя таким, каким чужие глаза никогда его не увидят. Он – для своих. Будет играть “Take “A” train”. “A” train” ведет в Квинс. Если ехать по Амстердам авеню игнорируя Гарлем, то откроется Вест Сайд, где недалеко от консерватории рано утром появляется ощущение полноты жизни.
Рано утром – все другое. Потом, когда разыграется день, воздух станет тяжелее, появится суета, вспомнят про обед, побегут голодные по улицам. Все обаяние уходит, и остаются только бледные следы его присутствия. Утром же город напоен негой. Выскочив из метро – всего пару блоков до работы – в маленькой будочке парень с внешностью итальянской кинозвезды торгует кофе и булочками. Он знает, какой я люблю. Когда подходит моя очередь, он выдает мне стакан с улыбкой и секундным замедлением: ждет сигнала... если я замешкаюсь в нерешительности – он достанет из-за стекла apple turnover, слоеная булочка с яблоками. Но только если замешкаюсь... Он знает вкусы всех прохожих. Утром город пахнет кофе и сдобой. Медленно открывают железные шторы магазинов. Те, кто не торопится на работу, сидят в кафе с газетами. Прочтя газету, они оставят ее другим. Еще несколько лет, и также будут сидеть люди с компьютерами, так же приветливо улыбаться. Утром все приветливые спросонья. Хорошо бы сбежать и посидеть в книжном магазине – там мягкие кресла, кофе и ... все книги, или почти все. Клерк принесет тебе сколько хочешь – можно просидеть весь день, читая, выписывая что-то, разглядывая картинки журналов.
Мой шеф – настоящий итальянец, более настоящего и не придумать – родился и вырос в Сицилии. У него там оливковые плантации. Работает зачем-то, говорит, чтоб жену не видеть. Бреет голову налысо и все время спрашивает, когда я найду ему высокую русскую блондинку. Знаю только сувенирного роста шатенку, но предложить не могу. Капишь? Капишь. Когда ему надоест смотреть, как я поглощаю китайский суп на обед каждый день, он начнет таскать меня по итальянским ресторанам. За несколько месяцев мы изучаем все итальянские рестораны в радиусе 15-ти блоков. На длинный викэнд хозяин фирмы устраивает Вудсток у себя дома, на Лонг Айленде. Ехать из Бруклина примерно час, а потом еще углубляться в дебри нехоженных дорог уже без надежды найти его злополучный дом... Зато выбраться оттуда еще труднее – будем красить футболки, орать Битлов, пить до умопомрачения, любить жизнь, и благодарить бога, что он помог ее сохранить.
По средам большой компанией заваливаться в русскую баню – новые друзья – новые традиции. Боря Райскин - из старых друзей, точнее из старых знакомых. Он виолончелист. Когда он играет в каком нибудь клубе, в кромешной темноте хочется писать альтернативные стихи. Боря похож на греческого бога... Меркурия, например. Чеканный профиль. Он старше нас лет на пять. Он работает над организацией концерта русских джазистов в память Курехина. У него ничего не получится, и я всегда буду укорять себя за критику его стихов (таких же бездарных, как мои).

День был долгим
И к вечеру дождь стал соленым...

На диске моей подруги Юли записано его соло в песне под номером 11. «Под лаской плюшевого пледа». Мы не успели попрощаться, я была в Калифорнии. Красивый греческий бог Борис с чеканным профилем теперь моложе нас всех – ему никогда не исполнится тридцати пяти. Он ушел сам.

Friend, all will pass. Hands squeezing temples harder -- 
Life will release, young prisoner of passion.
And Love will set you free, yet the auspicious
And sailing voice of mine shall proudly thunder
That once upon a time there lived and wandered
You, unforgettable, and so forgetful!

Приезжала великая Алла Демидова – русский версия Марлен Дитрих. Читала Марину Цветаеву. С ней вместе выступала тетенька по фамилии типа Блюм местного производства. Она читала свои собственные (нас учили на уроках русского языка, что так говорить нельзя, но очень уж тут хочется так сказать) переводы. Когда дощло до Попытки Ревности, местная часть аудитории смеялась. Русские газеты спорили, смешно или не смешно. Не смешно. Так родился мой первый перевод.

Are you done with magic forces,
Sated with the market wares;
How're you living with an earthly
Woman
without a sixth
sense?

И уже никогда не напишу своих собственных (!) стихов.

Есть в центре Манхеттена целый мир – государство в государстве – никогда его не обойти. Можно сесть в экипаж и, заткнув плотно нос, неторопливо покататься по южной оконечности парка. Можно навестить Алису и в сотый раз прочесть выложенные медью четверостишья, не уставая поражаться гению; Алиса всегда ждет нас, почему-то напоминая мне царскосельскую статую.... «урну с водой уронив...». Можно набрести в этом государстве на чудесный зоопарк, а можно... ну тут уже действительно затаив на время дыхание, пройти мимо земляничных полей, поклониться кумиру, «strawberry fields forever…», потом спуститься к пруду, высоко над деревьями - очертания East Side. Central Park – здесь моя родина. Здесь – город, где я родилась второй раз, здесь не покидает обманчивое, но ласкающее сердце чувство, что тебя все понимают. Здесь мне довелось однажды слушать Далай Ламу.
Память, как коллекция камней различной степени драгоценности. Их можно перебирать бесконечно, как четки, за каждым стоит история.
За Центральным парком – еще один мир, зовущий и полный сюрпризов – Метрополитен музей. В тажелые времена отчаяния и одиночества я не любила его. Меня раздражало то, что экспозиции картин расположены не по художникам, а по коллекционерам, которые подарили их музею. Слишком много чести для коллекционеров, лишивших меня возможности следовать старинной питерской привычке – заскочить в Эрмитаж (заскочить, отстояв пару часов в очереди (?), хотя в будние дни иногда можно было именно заскочить) – посмотреть на одного художника, даже если там его всего две картины (зато Ботичелли!). На одного художника. Впитать и уйти, не разменяв свои ощущения, которым очень подходит английское определение solemn. В Метрополитен этот номер не пройдет – нужно бегать по залам в поиске. А это уже суета. Исключение представляют только импрессионисты. Но с годами, я охладела к ним. Как Маленький принц, попавший в сад, где росли тысячи роз, после Парижа, они перестали меня волновать... Но вот другая детская страсть, точнее страсть с детства, Веласкес, - его надо искать во Фрик-collection, чуть выше и вправо. Кто мог знать, кто мог знать, что кроется в стенах этого музея. Мет - демократичен, начиная от платы за вход (платишь столько, сколько можешь, хоть пять копеек: найди такое в Европе – буду благодарна, особенно если это будет музей такого масштаба и с греческим залом, пожалуйста), от платы за вход то огромной столовой, весьма странными порой выставками, можно загорать на крыше...; Фрик – это дом-музей, вместо демократии: туда приходят дети религиозных евреев на свои свидания. Оказывается, таких мест два – Публичка и Фрик. Их судьбы уже практически решены их семьями, но прогрессивный век разрешает им встретиться – за ними решающее слово, да или нет. И если да, то они могут встретиться снова (до свадьбы), но это обязательно должно быть такое место, где их видно со всех сторон, ибо они не могут касаться друг друга коленками. Во Фрике, прямо в центре особняка - зимний сад, а по периметру – обитые синим бархатом скамейки, именно что скамейки, а не лавочки, утверждаю, как представитель лидирующей языковой школы. На одной из этих скамей мы сидели в наше первое свидание. Мы тоже не касались друг друга коленями, мы переживали момент слияния душ – там, прямо перед Веласкесом во мне была accidentally обнаружена родственная душа, та самая, за которую меня удалось так полюбить (при совершенно незначительном усилии воли).
Хорошо после приступа духовной близости перейти к плотским удовольствиям ... чем плохо чревоугодие? Скажем, отправиться в один из ресторанов... сети East. С пяти до шести, если не ошибаюсь, там «счастливый час» - можно есть суши в совершенно невероятном ассортименте кажется по доллару за заказ, сидеть при этом на полу и болтать ногами (ну, конечно, у кого они достаточно коротки) в яме под столом. Туда можно было бы кидать кости, но японцы подают рыбу без костей...
Или, если уже говорить об изысканной пище, то в великом городе моей любви самые недоступные рестораны могут устроить летний марафон, когда уже за детские деньги можно попасть, если успеешь вовремя забить место, и где лучшие повара будут демонстрировать свое искусство, и где интерьеры сохранили свою изысканность со времен войны с югом. А можно завернуть на Meat Market, где эклектика такая, что дух захватывает, и насладиться устрицами в любом ассортименте. Можно при этом сидеть на полу в коридоре, прислонившись к стене и потягивать пиво.
Впрочем, чревоугодие – не самая интересная тема для разговоров, куда интереснее практические занятия, но невозможно обьясняться в любви к НЙ, не отдав должное его кухне, мало кто поверит, если просто сказать, что любая еда, которая может только придти в голову, может быть найдена в НЙ. Чудесный немецкий ресторан на 3-ей авеню, куда здорово завалиться небольшой компанией перед фильмом, скажем, о Пикассо, в роли которого не кто-нибудь, а сам Антони Хопкинс. Здорово потом, где-то за полночь вернуться к перекрестку, где была запаркована машина и ... не найти ее там. И кто-нибудь из прохожих посоветует поехать на стоянку, куда свозят все, нелегально запаркованные машины... и всего долларов за двести получить свою потрепанную жизнью савраску, которую уже за семьсот можно выгодно продать...

In a window, light,
No one's asleep.
Drinking wine tonight?
Or ... not drinking it?
Or two lovers can't,
Let each other go...
Every house, friends,
Has this kind of window...

Хорошо оказаться в своем городе после разлуки, и нет более волнующего чувства, когда на паспортном контроле офицер, возвращая тебе дубликатом бесценного груза синюю книжецу, говорит welcome home! Возвращаться домой, с упоением смотреть любой, снятый в Нью Йорке фильм, слышать его музыку... ну не с украденного бумбакса, а из неунывающего итальянского района. Боже мой, даже зоопарк Брайтона, с навароченными тетками и ожиревшими от хорошего питания бывшими резидентами бывших союзных республик, отягощенными непереваренным сытным обедом у Мони или Миши, что, в сущности, одно и то же, и здоровыми золотыми печатками на пальцах и цепями, оттянутыми под тяжестью давидовых звезд, упавших на густопоросшие (только на хорошо удобренной почве восходит такой бурный урожай) шерстью грудины.
Нью Йорк бесконечен. Он подстроится под любое настроение, он будет стимулировать и вдохновлять даже когда тебе кажется, что душа твоя – выжженная пустыня.
Пустыня... при произнесении этого слова представляется народ, блуждающий целую вечность и нашедший свой Бирабиджан в Боропарке, Вильямсбурге, не задаваясь целью перечислить все районы, разместившие на себе соплеменников, численностью превышающих все остальные места их обитания. Попробуй посоветовать даме в модном парике на день рождение племяннице купить щелкунчика, и ты будешь испепелен не сходя с места. Добро пожаловать в ресторан под названием, извиняюсь на выражение, «Шалом-Хунан». Здесь подают кошерную китайскую пищу...

Возвращаясь к душе.

My hometown, gray and distant,
Its wind and chill, and gloom and rain,
With faith --- so unexplained and fervent ---
She had received as her domain.

She recognized its morning frown,
Its mansions, lights, and snowy twirl.
This whole unfathomable town,
She knew, unfathomable girl.

Как никакой другой, он узнается по телефону – на заднем плане сигналят машины, все сразу, но не в унисон, хотя звуковой ряд всегда выстраиваится в одну и ту же схему. Жизнь. Ну, конечно, шум, конечно, черные помойные мешки, конечно, гудение кондиционеров, жара, холод, ветер с океана, чудовищная влажность, крысы, перебегающие рельсы... как теперь часто пишут на русских чатах, «мамадарагая» или «УЖОС»... все это так, ну да, ну да. Двумя фильмами, “Moonstruck”  и “Crossing Delancey” все эти «ужосы» нивелируются. Куда они уходят? Не суть. НЙ – это не состояние улиц, не дома, не погода, не симфоническая музыка, которую я не могу воспринимать в организованном порядке, не бездарные мюзиклы, не дорогие лимузины... Нью-Йорк - это линия жизни, просекающая твою ладонь, это клеточная связь, это кровь, пульсирующая в твоих венах при воспоминании об ушедших из жизни близнецах, мальчика (на котором была антенна) и девочки...

 

An eagle soaring high in the skies, looks down with discontent
At the serpent signature on the agreement
Concluded by you, the bigots, bred and fostered by Islam,
And ambassadors, dressed to the hilt in gabardine,
Grinning for the camera from the first seat.
And then, there is nothing at all; there is none to see,
None to see there none to see there except for
The fact that there is none else, thanks to trachoma or
That eye that was ripped off by avowed foe
And none to see but – gloomy woe.

Как повел себя город в дни катастрофы – это и есть его истинное лицо, во всяком случае, так это выглядит в глазах неисправимой идеалистки. А ведь истина, наверное, проста, он таков, каким он отражается в глазах этой самой идеалистки...

NY