Home | Stories in Russian | Stories in English | Russian Poetry in English | Dr. Seuss Untitled Document

 

Народ книги

                                                                            «Нам целый мир - чужбина»

 

Из ванной комнаты доносится пение маленькой Маруси: «что тебе снится, крейсер Аврора», с высоты нашего холма видна дорожная развязка у уездного калифорнийского городка с поэтическим названием «Ореховая заводь», а в столе хранится маленькая розовая медаль с надписью «рожденная в Ленинграде». Унесенные ветром перемен. Это я о доморощенных патриотах, - родина ушла, а чувство ее осталось. Странное чувство…

Русская послереволюционная эмиграция сидела в Париже в ожидании, когда наконец, закончится это недоразумение, и их позовут назад. У них не было проблем с прошлым, у них были проблемы с неожиданным настоящим, которое, казалось, не имело перспектив в будущем. А недоразумение не рассасывалось, а только крепло. И вдруг с досадой стало очевидным, что родина не очнется поутру с головной болью, не стряхнет с себя остатки белой горячки... красной в данном случае... и не призовет своих забытых детей назад. А на новых обломках очередного самовластья выросли новые поколения кумиров.  Новые тома.
Мы уезжали от прошлого, которому не грозили перемены. По опыту других уже знали, что назад не позовут, и не ждали зова. Билет в одну сторону и - как на БАМ. Мы уезжали из страны счастливого детства. Каким еще поколениям повезло в детстве ходить строем, петь хором, сочинять всем классом, заниматься любым спортом, а главное, читать одну и ту же книжку всем поколением в одно и то же время... а потом всем миром ее обсуждать в одно дыхание. Олимпиады. Походы. Иногда с предками – к Черному морю. Дача. Пионерский лагерь. И никаких черных воронков, никаких перегибов, а стали и чугуна - больше всех в мире на душу населения, в космосе быстрее и дальше всех, фигуристы - самые лучшие в мире, взрослые иногда шепчутся о чем-то загадочном. И книги везде. Кроме магазинов. Такая всенародная игра: найди книгу. Правила игры: книгу можно приобрести за деньги на черном рынке: «Попробуйте купить Ахматову, Вам букинисты объяснят, Что черный том ее, «Агатовый», Куда дороже, чем агат…». Книгу можно одолжить и перепечатать на машинке в пяти экземплярах под синюю или черную копирку, тогда в прикупе останется четыре экземпляра для бартера. Книгу можно скопировать на копировальной машине, ну одна-то точно есть в любом большом городе. Поскольку она одна, то противник легко может определить игрока и наказать. Такие игроки из игры выбывают практически немедленно. Книгу также можно тайком провести через границу. Это правило распространяется только на какого-нибудь героя СССР. Книгу можно украсть из библиотеки. Это – спорт. На нее можно подписаться и неожиданно получить в подарок от правительства за им же назначенную цену. А еще можно ее выменять на МАКУЛАТУРУ. Слово-то какое. Десятилетний ребенок, чтобы окунуться в мир великих героев Дюма, чтобы прикоснуться к эфесу Д'Артаньяна, собирал не использованную в туалете газету, складывал и связывал ее в пачки и волок 20 КИЛОГРАММОВ этого бумажного золота к 6-ти утра на пункт обмена. Зима, от холода сводит все части растущего организма, темно, ранец бухает по спине, руки уже почти как ноги Маресьева, и долог путь, как и у него. И вечный бой. Очередь. Тетенька-начальница над Дюма, в ватнике, в оренбургском пуховом платке и валенках не торопится открывать свой вагончик. Может вообще не явиться сегодня на работу. Вдруг у нее дети заболели, мало ли что. Или запой. Хотя это состояние для интеллигенции в первом, а иногда уже и во втором поколении советских людей крайне неприемлемо. Она, эта интеллигенция в 1(2) поколении, образовавшаяся ниоткуда, сама себя возведшая на эту ступень, она стоит ранним морозным утром за книгой Дюма. Те, из пережитков прошлого, уже много раз переписанного, а потому утерянного, те из его пережитков, прячущиеся по коммуналкам, они хранят старое, дедушкино издание «Трех Мушкететов», если, конечно, оно не ушло в огонь, согревая блокадный Ленинград. Если тетка-макулатурщица не придет, что делать с этими 20-ю кг примерзших к рукам? Неужели бросить прямо здесь у входа? Тогда все этой тетке и достанется. Она выменяет это богатство на томик Дюма, а потом загонит его по спекулятивной цене – вот откуда пуховый платок то! Но мрачные мысли уступают место страху при появлении здоровенной бабы в ватнике. Сейчас она возьмет заветный предмет с гордым названием БЕЗМЕН, а он у нее, конечно же, подкручен, как счетчик у таксиста, и окажется, что не хватает 30-ти граммов для посвящения в мушкетеры. И все. Может сжалится все-таки? Молящие детские глаза-маслины... с картины Брюллова «Гибель Помпеи»... Да не смотрела она этой картины, и книга такая в продажу не поступала! Что приставать, когда есть закон, и он один для всех! И в этом ее сила. А дяденька в очереди, кажется, узнал эти маслины – у него есть лишний сверток бумаги, ни туда-ни сюда, возьми, девочка! И вот она: серый коленкоровый переплет... Нет, не могу удержаться, повернусь и достану старушку из книжного шкафа... да, да... серый переплет с выдавленным рисунком изящных францув в плащах мушкетеров... уже давно пожелтевшие страницы. Все-таки, я на десять лет старше, а сохранилась, пожалуй, лучше...
Мушкетеры займут свое гордое место рядом с собраниями сочинений Шекспира, Пушкина, Чехова и Бунина. Последние двое будут терзать душу, Стругацкие придут во спасение и приведут все поколение под один знаменатель. И заложат главные принципы поведения, идеалы и стиль жизни. Щелк-щелк, отстукивают «Диких лебедей» кнопки случайной частной собственности на портативное средство производства. Потом придет Булгаков и положит конец детству. Потому что после «М&М» возврата в счастливое социалистическое детство нет. Только на баррикады. Когда с баррикадами не получается, метлу в руки – и прощай, родина. Кто-то ехал за туманом, а мы – за свободой. За справедливостью, за идеалами, туда, в мир, где кипит жизнь, туда, где все происходит... «Как конкистадор в панцире железном, я вышел в путь...»
Удивительная штука эта свобода. Она абсолютно перестает быть собой, как только за нее не надо бороться. Какая свобода? Что с ней делать, если ничего для нее делать не надо? Ее как будто и нет, как и не было. А когда за нее не надо бороться, то тогда надо просто жить взрослой жизнью, значит, зарабатывать на насущный, растить детей, возить их в школу, а потом на танцы, дружить, курить длинные сигареты, ездить по ночным городам, любить, перечитывать старые книги, перечитывать старые книги, перечитывать старые книги, просто держать их в руках, вспоминая, как они вошли в ваш дом.

Потом вдруг спохватиться, а что с родиной? Теперь и захочешь, а из головы не уйдет. Надо ехать, лечить ностальгию. И вот, замирая, выходишь из аэропорта – а там все как в фильме, много раз виденном в детстве. Родные города... Эх, города, города, они забывают про нас когда мы покидаем их. Мы возвращаемся, а наших теней уже не найти в подворотнях. Есть, конечно, есть возвращенцы. Может, они не придают значения предательствам городов, а, может, приучают города к себе заново.
Большинство – невозвращенцы – они тоже разные. Чужое становится своим, совсем своим – нас перестают узнавать там, где мы родились. Мы впитали иные соки, мы пустили корни и прижились. Везде хорошо, где есть мы… и где с нами наши книги. Но они нужны нам все. Одной – мало. Нужен весь книжный шкаф тех старых изданий, чтоб смотрели, поблескивая через стекло, всем своим мавзолеем храня в себе родину. Другой – нет. В той, которая забыла нас, которой и не осталось совсем, нам нет приюта и в нас нет нужды. И уже созрело первое поколение новой русской интеллигенции, наросло на остатки старой в первом же поколении… сразу ставшей… ну не старой же русской, ну и не бывшей же советской… вот  -  марочной, выдержанной в специальных условиях.
Ходишь по улицам экзотической страны, понимаешь язык, знаешь, куда и как проехать, но не знаешь названий улиц. Люди на этих улицах тоже не знают, как они назывались раньше. Художница лет 25-ти, набрасывая профиль Казанского собора не понимает вопроса: а где же музей истории религии и атеизма… еще одна потеря… а так хотелось вернуться туда, в казематы под Казанским, но уже не сжимаясь от страха и могильного холода посмотреть на все со взрослым любопытством. Ну, нельзя же быть туристом в своем городе? А кто сказал, что он свой? А кто сказал, что нельзя? А, может, отменили кружок «знай и люби свой город»…
В первом веке от рождества Христова, покидая в последний раз родину, эмигранты вывезли с собой одну книгу и избрали ее своей портативной родиной и своим храмом. Блуждают вечные евреи по странам и континентам, пряча за пазухой свою неузнанную утерянную родину, заучивая ее наизусть --- патентное средство от ностальгии.
Живут по всему белому свету русские, ведущие свой род от Авраама --- посвященные в мушкетеры, дети Стругацких, оставив могилы своих дедов, погибших защищая родину, воспитанные на заповеди, не включенной в книгу вечных евреев --- они возводят книжные шкафы в спальнях своих, виртуальную свою родину поближе к физическому своему телу… Что б, уж если нет им родины на карте, все, что они вложили в ее понятие было собрано в этих книжных шкафах.