Home | Stories in Russian | Stories in English | Russian Poetry in English | Dr. Seuss Untitled Document

 

Дар

Природа, как бард вчера -
копирку, как мысль чела -
букву, как рой - пчела,
искренне ценит принцип массовости, тираж,
страшась исключительности, пропаж
энергии...
J.B.

Говорят, что ангел поднял его с колен и сказал: "Встань и забудь горе и иди к другой - ведь женщина одна, это лица у нее разные".

К смерти Сергей привык. Она поселилась в их доме, в соседнем подъезде уже давно. И сначала к ней переехал отец, потом двое одноклассников в цинке. Сам-то он служил недалеко: капитан, бывший отцовский собутыльник, уговорил его идти в органы, свел с нужными людьми. Так что, прописавшаяся по соседству смерть в его жизнь не встревала. Он жил с матерью. Аля жила в доме напротив, такой же хрущобе, на пятом этаже. Они были знакомы с детства, и он даже не помнил себя до нее. Родители у нее были странные, то ли башкиры, то ли татары. Сергей им не нравился - сын алкоголиков для них, людей не пьющих по религиозным соображениям… Он не понимал, как в наше время люди могут верить в бога. В душе, однако, тешил свое раздражение, предвкушая реакцию на Алину беременность, как только она станет очевидней. Аля была уже на пятом месяце, но обнаружить ее беременность можно было только на ощупь, и Сергей с наслаждением приникал к наливающемуся чреву. Конечно, он собирался жениться, просто не было смысла суетиться со всякими разрешениями, когда через несколько месяцев Але исполнится 18 лет, и они спокойно поженятся без всякой волокиты. Одним словом, у него был четкий план. Но смерть вылезла из своего подъезда и пересекла дорогу.

Капитан настоял на отпуске, даже путевку выбил; и в приказном порядке Сергей поехал сплавляться по Волге с группой детей. Дети были его возраста, но теперь между ним и детством уже лежала пропасть. До теплохода - поезд. Плацкартный вагон встретил его шумом ошалевших от неожиданной свободы подростков. Он нашел свое место, кивнул сидящим там ребятам и пошел курить в тамбур. Он не верил в пользу этой поездки, но считал, что ему все равно. Прикурил вторую сигарету от первой. Именно сигарета и была самой тяжкой виной, и руки невольно дрожали, когда он прикуривал, но бросить не мог.

Поезд уже набирал ход, мерный перестук колес заглушал детские голоса. Как он будет терпеть всю эту ораву три недели? В самом ближнем отсеке сидели девчонки. Ни любопытства, ни раздражения не вызывали. Вдруг сердце пропустило удар, какой-то немного удушливый провал внутри, - и дико забилось, как бабочкины крылья. Аля! Аля - прямо напротив, волосы стянуты в «хвостик», и ушки не торчат совсем. Чего она все время так стеснялась своих ушей? Живот прорезала дикая боль, он согнулся слегка, зажмурился, резко выпрямился и посмотрел в вагон. Аля разговаривала с другими девчонками. Не мираж. Как же так? Он даже растерялся, может, крыша тронулась? Али нет. Она, видимо, почувствовала немигающий взгляд и повернула голову в его сторону, нашла этот взгляд и заглянула в него. Совсем еще девчонка, лет четырнадцати... Аля… чудо продолжалось, он не двигался, и не хотел двигаться, хотел смотреть на нее, и смотрел. Она чуть удивилась, быстро опустила глаза, потом неожиданно посмотрела снова. Взгляд взрослого парня ей льстил. Симпатичный, слава богу, будет с кем пококетничать, а то вся тусовка подобралась из ее еще отсталых ровесников. Предстоящие три недели с совершенно чужими ей людьми показались не таким безнадежным проколом. Он, однако, совершенно откровенно ее рассматривал. И в этом дурманящем сне ему не хотелось пробуждения. Алино лицо, щедро усыпанное веснушками, ладная фигурка, ни тени беременности, да и с чего ей быть, уже пару месяцев назад должно было бы все разрешиться. Все эти мысли и расчеты проскакивали стуком колес мимо оторопелого сознания. Главное же, что Аля есть, вот она, а остальное можно додумать потом. Он смотрел как-то странно, как будто он что-то знал. Она отметила пронзительные серые глаза, удлиненные, по-волчьи загнутые у переносицы. Невысокий, но хорошо раскачен … Этот Дима… милый… подошел на перроне, младенец-переростoк рядом с этим волчарой.

Куривший рядом толстяк года на два его моложе, видимо, долго за ним наблюдая, выстрелил хабариком в окно и процедил чуть слышно:
- Это Санька, больше тут и смотреть-то не на кого, я с ней на перроне познакомился. - Сергей не понял. Но отвел от нее взгляд и тупо уставился на толстяка.
- Дима, - сказал тот и протянул руку.
- Сергей, - ответ на автопилоте.

Аля явно с ним кокетничала, она любила иногда в школе, когда он встречал ее после уроков, вдруг сделать вид, что она его не знает с последующим туром в кошки-мышки. "Глупенькая", - чуть оттаяло внутри.
- Что? - до сознания медленно доползло, - что говоришь? Дима повторил.
Сергей был почти его возраста, но он был не просто взрослый, ледяные глаза волка-одиночки вызывали безоговорочное желание подчиниться.
Сердце сделало еще два проскока и засосало, заныло внутри, тупой болью отозвался шов. Все-таки, не Аля, тогда какого черта? Ледяная злоба саданула по нервам, какого черта это лицо? Фигура? Все это существо, кривляющееся перед ним всю дорогу, какого черта оно здесь перед ним сидит? Он зло сплюнул и пошел в другой вагон.

Вспомнились все эти актриски, две штуки, которые были ужасно похожи на Алю. Эта же не похожа, эта была точной копией Али, с теми же ужимками, в точности повторенные черты лица, так хорошо ему знакомые, каждой выемкой и выпуклостью.
На теплоходе все как-то быстро разместились, и Сергей оказался в одной каюте с Димой и еще одним парнем их возраста. Вечером, запершись, пили. Пил в основном Сергей, лицо хотел стереть, но оно не стиралось. Чтоб не было никаких вопросов, коротко и резко объяснил им историю шрама, даже не от пупка до лобка, а прямо от солнечного сплетения... Потом достал из-под подушки Алину фотографию, и оба новых приятеля присвистнули. Во дела…
На третий день пути оказались за одним столом с этой Сашей. Ничего, вроде, умничает, но он был снисходителен - она ж еще пигалица.
Дима страдал. Он всей душой страдал за Сергея. И теперь не важно было, нравится ли ему Санька. Он готов был принять боль на себя, не знал как. По палубе с Санькой гуляли долго, Дима ей рассказывал про свою жизнь, она - про свою. Обнаружилось много общего, оба учились в спец.школах, олимпиады, книги... Ему нравилось в ней все, особенно то, что она не кривлялась и не заигрывала с ним, такая, ну… "свой парень" и очень красивая. Он ей не нравился, он это видел, но от этого было легче, не так стыдно перед Сергеем за все, что не выпало.
И настал момент, когда она начала расспрашивать о Сергее. И он не смог ей соврать, хоть и давал слово, что будет молчать. Привел ее в каюту, пока никого не было, и показал карточку под подушкой. А дальше все как-то сразу сложилось легко. И было солнце, и была теплая Волга, и хотелось дружить и влюбляться. Теперь неразлучная троица жила в своем ритме, благо Диме и Сергею замечаний не делали - слишком поздно перевоспитывать. Пили сладкое вино Солхино, таскали Саньку на руках, пели под гитару, Сергей курил и ненавидел себя за это. И больше ни о чем не думал. Просто принял этот дар, две недели с Алей, и все. И не хотел уже теперь ни капли этого дара пропустить. И хохотали до упаду, потому что смешно было все. Стащили как-то из столовой арбуз, огромный как дом, обожрались этим арбузом, и у всех надулись животы, а смеялись так, что Санька не выдержала - и от этого вообще чуть не умерли со смеху. И Сергей дал ей свои джинсы, потому что сидели в его комнате, а когда выскочили на улицу, лил сильный дождь и откуда-то доносился "Отель Калифорния", и душа переполнялась восторгом, потому что и “Отель Калифорния” и дождь были самыми необходимыми атрибутами счастья вот здесь и вот сейчас. И было плевать на последнюю пару сухих джинс, и орали во весь голос вместе с "Иглс", и, когда ему показалось, что она замерзла, он обхватил ее и прижал к себе.

Она уже была помазана на любовь, но дара оценить еще не могла. Просто радость, как огромный, надутый гелием шар, несла ее по свету, подставляя солнцу и ветру. И солнце слепило глаза, и оставалось только смеяться от счастья.

Потом поезд вез их назад. Сергей выходил в тамбур и смотрел на нее оттуда. Счет шел на часы и минуты, и он искал ответов… фильмы с теми двумя актрисами, которые были так на нее похожи; в магазине люди часто останавливали, принимая ее за одну из них… ему не нравилось это, как будто таких как она, много, а он не хотел никакого ее повторения…

Возвращался, прикасался к ее губам, приникал на несколько секунд, потом уходил курить в тамбур. Он прощался с Алей.

Как если бы тогда представилась возможность хотя бы проститься. Между третьим и четвертым этажом он нагнулся прикурить, Аля шла дальше наверх на пятый, домой. Когда все это успело произойти, только ведь несколько секунд чтоб прикурить? Bозня, сдавленный крик, он был совсем не готов, взлетел на следующий этаж, и ничего не успел. Видимо, нож воткнулся с одной стороны, а с другой на него швырнули Алю, он ударился головой и все. Когда он открыл глаза, Аля шла впереди, она оглядывалась и улыбалась. Сергей позвал ее, но она вдруг исчезла. Когда он открыл глаза, вокруг были белые стены, а над ним - капельница. Разговаривать ему не разрешали и, видимо, травили снотворным чем-то. Пока он там отлеживался, ее давно похоронили. Один раз, хотя бы один раз увидить, дотронуться, даже до мертвой... Душа стояла жарким воспаленным комом поперек солнечного сплетения и выла.

Он прощался с Алей. Он об этом просил, и ему было это дано. Девчонка пахла дурманяще, но это был не Алин запах, и это было хорошо. Хорошо было осознавать, что этo не Аля, но что любимое ее лицо здесь, и любимо оно не только им. Оно любимо… раз повторяется столько раз, и, значит, ее там любят, там, где она сейчас. По всему миру разбросаны тысячи Аль, и они светят ярче звезд, и никакая смерть не может их пересчитать. И на открытке с изображением индийской богини Лакшми, которую Аля хранила между книг, было ее лицо, и тут не могло быть никакой ошибки. Это было лицо Любимой Женщины. Значит, ей там хорошо, где она сейчас; он может быть спокоен… И он успокоился; вдруг понял с благодарностью, что счастье выпало ему, что эта девочка несет его в себе, как несла Аля, что это лицо любви, и ему повезло прикоснуться к двум ее ипостасям.

На вокзале Санька сразу бросилась к своим. Сергея никто не встречал. Обнялись с Димой на прощанье, договорились о встрече. Он еще хотел посмотреть ей вслед, но уже не торопился: повернулся, выхватив глазами из толпы красную бандану вокруг шеи на манер пионерского галстука, кирпичного цвета жигуль, увозивший ее в другую жизнь.

Ночью он видел смерть. Во сне ему не спалось, и он вышел во двор покурить. Смерть была в джинсах, пьяная, расхлюстанная. Подошла к нему стрельнуть сигаретку. Сергей засуетился, хотя в душе его закипала глубочайшая брезгливость, и ужас тоже... Когда он протянул ей пачку сигарет, она схватила его за запястье и сжала так больно, что свело живот почему-то. Боль усиливалась,  и он начал задыхаться. Но тут подъехала машина, кажется, правительственная, успел подумать Сергей. Оттуда вышел статный седой мужчина, обнял смерть за плечи и повлек ее к машине. Разговора Сергей не слышал. Утром к соседнему подъезду подъехал грузовик за ее скарбом.
Сергей вышел, пересек двoр и поспешил к знакомой квартире в доме напротив. Тихо и рано. Ему вдруг стало стыдно, что он избегал родителей Али. Какая, в конце концов, разница, во что они верили, главное - верили, как он теперь верил, что счастье не измеряют на вес или объем, его измеряют на полноту веры в него.

Потом приезжал к Саньке несколько раз. Садился на скамейке троллейбусной остановки и смотрел в ее окна на пятом этаже. Загадывал, вдруг почувствует и выйдет. Сидел часами. Ничего не ждал. Грелся на солнце.